Путешественник у ворот

Диктатура границ и чудовища с птичьим сердцем.

Путешественник у ворот

Мы — армия мечтателей. Поэтому мы остаемся неуязвимыми.

Маркос

Путешествие — это опыт пробуждения. Интенсивный, вдохновляющий и прекрасный, он предполагает путь как метафору обновления и перемен. В самой природе статики есть нечто противоестественное для человеческого существа, которое возникает и цветет только в поиске. Можно ли вообще осознать широту мира, не познавая Другое в бодрящем приключении дороги? Сколь бы ни было замечательно Место, оно всегда гегемон — отпечатывается, влияет, форматирует. Задержаться — значит прервать метаморфозу; горизонт существует, чтобы стремиться и преодолевать.

Одиссеи сквозь культуры и города, встречи с незнакомцами и чащами, сосками гор и океанами — не должно ли быть всему этому правом? Пожалуй. И, тем не менее, между одним человеком и другими берегами — колючая проволока, сама идея которой содержит презрительный плевок и приговор. Будь-то локальная миграционная политика или Шенгенское соглашение — легионы людей, родившихся в неудачном месте в неудачное время, сознательно низвергаются до объектов оскорбительного карантина. Так возникает скотный двор.

Существующее в советском языке понятие «заграница» полностью описывает унизительное положение геокультурного вакуума, характерного для людей и территорий, отвергнутых, по брезгливости, метрополиями цивилизации. Заграница — это мифические горизонты за пределами дозволенного периметра, закрытая земля и постыдное понятие из языка заключенных, отчаянно безнадежный водораздел на «здесь» и «там». Заграница предполагает твоё отсутствие. Её не существует вне ситуации твоей изолированности. Железный занавес сменила органза, выполняющая роль москитной сетки для людей.

Удивительно ли то, что царь торжествует, мусульманские женщины орошаемы кислотой, а русский скинхед кромсает таджика? Можно ли превозмочь дикарство, изолировав его от разнообразия мира и опыта? И не является ли миграционная политика западного королевства формой эскалации восточных диктатур? Либерализм готов отправлять армию демократизации в страны «третьего мира», но отказывает их обитателям в праве самостоятельно испытать и засвидетельствовать предлагаемые ценности как факт и опыт. Что, собственно, теории либерализации для тех, кто рождается и живет в цепях и клетках? Декларация прав человека — манифест популизма, десакрализированный теми, кто его создал и подписал. Тени у закрытых ворот принадлежат случайным «чудовищам», которые вынуждены отчаянно тлеть под давлением двух диктатур — внутренней Сциллы (выражающейся в действиях «твоего» регрессивного правительства) и внешней Харибды (которая видит в тебе опасный лишай). Страх порождает гетто.

С чего бы приветствовать демократический караван тем, кто, в глазах его отправителей, полу-человек-около-зверь? Можно ли объяснить все эти 15 или 90 дозволенных дней годового визита для поколений далеких от Холодной войны и полагающих, что планета принадлежит не государству, но биовиду? Не унизительно ли искать «более существенный» повод для путешествия, чем желание отправиться в далекий парк? Чем отличается виза от звезды Давида на униформе пленника? И если, даже располагая ресурсами, ты не можешь немедленно двинуть в Неаполь, Стокгольм, Нью-Йорк или Токио, то почему бы не поставить равно между таким положением дел и тем, когда одним дозволено ходить по тротуару, а другим — нет? Что вообще осталось от идеи человеческого братства в мире, где всё происходит на перекрестке Оруэлла и Хаксли, когда одни — альфа, другие — бета, и есть язык, позволяющий смягчать эту фашизоидную иерархию?

Вопросов больше, чем ответов. Тем временем, случайные «чудовища» у ворот полнятся мечтами. Их поющим сердцам близка идентичность птиц. Однажды клетки рухнут, и пространство решеток заполнит воздух, разгоняемый волей седлать горизонт.