По следам мертвецов

Смертная фотография Сары Садхоф.

По следам мертвецов

Сара Садхоф (Sarah Sudhoff) – миловидная девушка-мышка с холодным флёром Танатоса в глазах; тот самый тихий омут, что населен мыслителями королевства смерти.

«Когда мне было семнадцать, мой друг покончил жизнь самоубийством. Оказавшись у него дома на следующий день, я встретила группу уборщиков, вычищающих ковер в его спальне. В течение 24 часов все следы физического существования моего друга были смыты».

Смерть как процесс стала территорией философских и эстетических исследований Садхоф. Обнаружив, что западное общество решительно избегает взгляда на смерть,  она решает, напротив, смотреть и показывать ему мортальные визии, напоминая слова историка Филиппа Арьеса: «Невидимость смерти усугубляет её террор».  

В фокусе проектов «At the Hour of Our Death» и «Here After» – мешки с прахом из крематория и окровавленные поверхности с мест преступлений и гибели. Всё это эстетизированно, несмотря на стремленья Садхоф бесстрашно взглянуть в глаза фатумного прокурора, как если смерть вдруг обзавелась макияжем.

 

Suicide with gun,Female, 60 years old

Suicide with gun,
Female, 60 years old

01 / 14

 

Here After

Here After

01 / 03

 

Предметом двух других примечательных проектов Садхоф являются уже не столько танатические визии,  сколько вообще то, на что общество не желает смотреть. В «2217» это люди с теми или иными физическими уродствами, а в «Repository» – сама Садхоф во время удаления опухоли рака шейки матки.

 

2217

2217

01 / 04

 

Repository
Видео: 1) Exam (2005). Первый мазок перед операцией на раке шейки матки; 2) Exam 2 (2006). Колоноскопия-биопсия матки; 3) Self Exam (2006). Самоосмотр; 4) Clean 2 (2006). Моясь в раковине морга.

Repository

Видео:

1) Exam (2005). Первый мазок перед операцией на раке шейки матки;

2) Exam 2 (2006). Колоноскопия-биопсия матки;

3) Self Exam (2006). Самоосмотр;

4) Clean 2 (2006). Моясь в раковине морга.

01 / 17

 

 

 

 

 

Обществу, разумеется, полезно налаживать превентивный диалог с неизбежным, и, в тот же миг, не будет ли лукавством утверждать, что со смертью можно подружиться? Она тысячелетиями присутствует как идея-и-загадка в разнообразных социо-культурных и философских корпусах; да, её можно принять как приговор под дамокловым мечем обстоятельств. Но ведь и у стремления избежать смерти не меньший стаж и вовлеченность. Правомерно ли лелеять особый, – «неизбежный», – статус смерти в эпоху практической крионики и надвигающейся технической сингулярности, которые уже сегодня ставят под сомнение верховную энтропию и формулируют перспективу человека как открытой, а значит деэнтропиизированной системы?

Закрывать глаза в страхе перед порогом темноты – несомненно, лишь декоративная мера, пустой и понятный рефлекс. Само же отторжение смерти как удела, впрочем, едва ли заслуживает высокомерного порицания, поскольку такое отторжение исходит из глубин природы биологической системы «человек», и опосредствованно бессознательным. Осознание перспективы смерти не мотивирует развешивать гирлянды из мертвецов, чтобы обмануться: «Всё нормально». Пусть человек заглядывает в бесконечную черноту, и чем чаще, тем лучше, но эта терапевтическая практика не означает лживого смирения, и смерть – по-прежнему заклятый противник; не приговор, но проблема и задача. Готов ли современный человек покончить с трепетом прошлого, и бросить вызов смерти, не опасаясь показаться смешным?

Окровавленный половик способен напомнить, что смерть существует, и помнить, напоминать об этом важно, но знаменует этот половик ничто иное как экзистенциальное фиаско*. Пускай и всячески эстетичное, в данном случае.