Подлинное происшествие, случившееся в Постморталии

Рассказ Ладислава Клима.

Подлинное происшествие, случившееся в Постморталии

В полночь Генору приснилось, что уже настало утро и что он вошел в свой рабочий кабинет, где проводил большую часть времени, копаясь между пальцами ног, почесывая спину или ковыряя в носу. Он вошел, и что он увидел? На стене уже сидело красноватое солнечное сияние, мутное, тихое, зловещее...

– Убираийся вон, блядь! – воскликнул он, испугавшись и рассвирепев. Но оно не только не послушалось, но засмеялось, как бы проникая еще кошмарнее в его психическое тело. Генор готов был, как безумец, колотить его кулаком, но оно оставалось на месте, и Генор, лоб которого покрылся холодным потом, услыхал хохот, исходящий как будто из всех углов. Спохватившись, он встал. – Так вот ты как? – заорал он. – Ну, сейчас посмотрим, долго ли ты будешь смеяться! – С этими словами он подбежал к занавеске, но тут взгляд его упал на клетку, подвешенную у окна. И что он увидел? Среди семечек и помета лежала на спинке желтая пташка, лапки ее торчали в небо. – Черт возьми, – сказал Генор, – я всегда видел ее, стоявшую на тонких ножках – и вдруг она лежит тут как кукла, схватив когтями воздух!.. Что же это значит?.. Ах, ну конечно! Наконец-то у нее заболели ноги, и не удивительно, что ей захотелось чуток отдохнуть! – Не успел он договорить, как последнее слово навеяло на него грусть, и непонятый ему ужас стал все страшнее подниматься из глубины его души, в то время как таинственный вздох прозвучал у него над головой. Сам не зная почему, Генор начал по-детски всхлипывать... И тут он увидел, как грудка канарейки задергалась, как будто лукавая пташка задерживает дыхание... Грудка волновалась все сильнее – чуть не лопнула – как вдруг маленькое чудовище поперхнулось, захохотало, запело в самой высокой тональности, с жестокой насмешкой и невыразимо жутко. Ноги Генора онемели, волосы встали дыбом – вдруг ножка канарейки высунулась из клетки – молниеносное движение – и когти ее вонзились в его глаза, за глазницу, и канарейка со львиной силой подтянула голову Генора к самой клетке. А потом его череп оперся о землю, желтое тельце от этого поднялось выше – ужасный момент – потом – как клюнет! Страшный клювище расклевал череп Генора как семечку и жутко, точно свинья в навозе, принялся рыться в его мозгу. Генор проснулся, сел и захрипел. Потом ощупал череп, на котором среди рыжей, вставшей дыбом щетины, капли пота сливались в одну лужу; обнаружив, что череп цел, и видя, что в черном окне фосфоресцируют звезды, он снова лег и уснул. Но теперь ему больше ничего не снилось, и случилось так, что солнце осветило его спящее лицо.

Это заставило его повернуться. И в полусне возникали следующие мысли: «Интересно, что будет сегодня на обед? Эх, все равно он будет говеный! Господи, неужели снова придется жрать это дерьмо. Э, да какая разница? Однажды я прыгнул с забора на живот две недели назад подохшему псу, он сблевал, я попробовал – ей-богу, это было вкуснее, чем сготовленное ею говно. Тогда она еще ходила – чертова жопа! Я совершенно забыл, что она уже два месяца подыхает, и готовлю я сам! Я жил как пан Броучек* в прошлые времена – у меня больше прав, чем у него, потому что «эмпирическая действительность» не существует и только идея и иллюзии реальны. Когда же она наконец сдохнет? Вчера – черт побери! Ура!»

Он соскочил на пол, заорал, и его собачья морда засветилась от наслаждения. «Вчера вечером ей сделалось так плохо, что я сказал про себя: если она проживет до утра, это будет чудо! Наверняка она уже сдохла! Ура! Иначе не может быть! Сколько мышьяку, цианистого калия я ей надавал – пятьдесят китов околело бы – но где там – с таким ружьем в бабу не попасть! Но и говно когда-нибудь перестает дымиться!»

И он живо вышел в коридор в одной только грязной рубашке. Это был молодой человек с неблагородной душой и отталкивающей внешностью; лицом удивительно похож на собаку или крысу, нос полностью разъеден раком, и из вечно открытого беззубого рта постоянно до самого подбородка висел зеленый язык, с которого вечно капал гной; источником его был очаг у корня языка, круглый, величиной с монету в пять крон, состоявший из крупнозернистой субстанции и непрерывно выделявший розовато-желтоватый прозрачный гной, похожий на тот, что иногда капает в изобилии из ушей некоторых людей, и на желатин на тортах. Половина его вытекала изо рта, половина стекала в желудок. Если бы Генор был экономнее, он бы закрыл рот, и ему не нужно было бы ничего есть, так как он этим самым стал бы каким-то органическим перпетуум-мобиле. Его мозг был таким маленьким, что вместился бы приблизительно в три наперстка. Руки доходили до щиколоток. Правая ступня была узкая, длиной в один метр, левая была нормальной длины, но шириной в полметра. Живот, удивительно заостренный, был такой огромный, что, когда Генор стоял, он видел только ногти своей длинной ступни. Его задница не состояла из двух половин, а образовывала только один шар, в центре которого краснел без всякого стыда задний проход, ко всему еще сильно выпяченный, как будто ему хотелось целоваться. Генор медленно ковылял по коридору, склонившись вперед и тараща козьи глаза; иногда он помахивал согнутыми руками, как машет крыльями птенец, когда родители кормят его, и приговаривал при этом бл-л-л-л, как черт в кукольном театре. Стены слабо отражали свет большой звезды. Жуткие сумерки, тихие и гнетущие, царили не только здесь, но и на улице, все дрожало как во сне, парадоксально; что-то таинственное угнетало землю, как будто с высоты давили на ландшафт сотни других, более счастливых миров.

Он остановился перед дверью спальни своей любовницы Гены и жадно прислушался. Была тишина. «Ох, сдохла, сдохла! – тихо ликовал он. – Наконец-то я здесь стал хозяином.» – Вдруг он ужасно, таинственно испугался. За дверью раздался ужасающий звук, как будто кто-то заводил часы... Затих, повторился снова, постоянно и все страшнее усиливаясь.

– Что это? – застонал он. – Разве она еще не сдохла? Или это кто-нибудь другой? Нет, это она хрипит... Но почему я боюсь?

Наконец он механически нажал на ручку двери. Ужасное зловоние ударило ему в лицо, а одновременно и красное солнечное сияние, мутное, тихое, сидящее на стене над кроватью. Он огляделся вокруг – никого здесь не было. Он тихо подошел к кровати.

Подушки и перины были страшно загажены, покрыты толстым слоем дерьма, испачканы гноем и прочей гадостью так, что не было видно ни кусочка ткани. Посреди этой пакости лежала голова, если ее можно было так назвать. Там, где она не была покрыта дерьмом, она представляла сплошную язву. Нижняя челюсть сгнила. Только глаза свидетельствовали о том, что это человек. Они уставились в потолок. Ничего не двигалось, только из страшной пасти постоянно исходил жуткий, нечеловеческий хрип – то ослабевающий, то усиливающийся, судорожный, как бы борющийся.

Глупо смотрел на нее Генор... Таинственный ужас перед чем-то грядущим пронизывал его. Медленно и тихо лезло солнечное сияние по стене к паскудному лицу. Хрип становился все более гулким, затрудненным – и как бы более артикулированным – пока, наконец, не прозвучали жуткие, приглушенные слова:

– О, какое блаженство! Какое блаженство! Какой свет! Невиданно сладостный! Разве может в мире существовать счастье такое? Такая божественная легкость! Все бремя чудом свалилось с меня – о! почему я с ним так долго таскалась!

«Ага! Она в агонии! Хе-хе-хе! – догадался Генор. – Вот теперь, наконец, сдохнет – ура! И смотрит уже скорей всего в небо. Господи боже, пожелай ей его, я ей тоже пожелаю, но только когда ее здесь больше не будет».

– Что это такое со мной произошло? Что я такое? Не вижу, а все же чувствую вокруг себя безграничное сияние – вижу уже по-другому, таинственно; не слышу – но безграничные симфонии гремят в моей душе, полностью овладели ею; не осязаю – но все же все мое существо вкушает сладость – оно полностью преобразилось в язык! У меня нет мыслей, я вся превратилась в блаженство, в чистое блаженство без примесей! О если бы всегда так было!

– Так тебе стало легче, милая Гена? Ну, это хорошо, это хорошо. Я это знал, ты уже выглядишь намного лучше, совсем здоровая, свежая, как распускающийся с утра бутон розы! Только нужно, чтобы ты еще больше ела, я принесу тебе еду, хочешь?

– Свет – сладкий свет – легкий свет везде – везде!.. Но нет – все-таки нет – там – там внизу как будто виднеется темное пятно. Или это не пятно? Это только давление на мое бесконечное летающее блаженство? Да – да – я чувствую, что меня это притягивает к себе, тянет ниже – слегка – но зловеще – оно привязывает меня к себе – не хочет меня отпустить – и это что-то нечистое, гнусное.

– Это иначе не может быть, милая Гена, ты не можешь сразу вдруг выздороветь... Но до вечера будешь здорова как огурчик – только ты должна как следует поесть. Я принесу тебе теплое молоко, быстренько сделаю тебе лапшу, как следует ее заправлю маслом, чтобы у тебя было прекрасное дерьмо!

– Сладкий свет – я хочу умереть в тебе. Но все же – что это так грубо потянуло меня к себе, вниз – Ух – это гнусное пятно увеличилось – я хочу улететь от него – выше – выше – мне страшно – а мой свет становится таким мутным...

Слова кончились и перешли в хрип, он становился все слабее... Генора снова охватил ужас. Хрипение наконец прекратилось... Ужас увеличивался – что-то черное как бы парило над ним, все вокруг словно уплотнилось, затихло — затянулось паутиной — солнечное Сияние над самым ложем подвинулось вперед — и страшно перепуганному Генору показалось, что оно как будто заговорило.

«Когда оно наконец спустится на эту голову, произойдет что-то ужасное, произойдет взрыв, – сказал он про себя, – а в любой момент оно может на нее перескочить...» И вдруг с криком он пустился бежать и не утих, пока не очутился в саду, окружавшем дом.

Некоторое время он хрипел, потом посмотрел на окно спальни. Не увидел там ничего подозрительного; в саду раздавалось пение птиц и жужжание мух. Солнце пожелтело и посветлело, и Генор успокоился: «Мне кажется, – сказал он про себя и весело рассмеялся, – что я сошел с ума. Она подыхает, вот и все. А, может быть, уже подохла... Не летит ли теперь между ветвями ее душенька? Нет – ведь это естественно: ее душа была из говна и зароется в землю. Ах, наконец-то я дождался, сегодня светит прекраснейший день в моей жизни!».

И, воя от радости, он энергично зашагал, насколько позволяли ему его странные ступни. Свежий ветерок приподнимал его грязную рубашку и показывал смеющимся птицам выпяченный Геноров анус.

Он прошел почти километр, когда очутился в конце сада... Буйные луга, покрытые ручьями и озерцами, красовались перед ним... Они прямо кишели животными: стадами коз, овец, кроликами, зайцами, курами, утками и т. д. За ним поднимались холмы, на их вершинах небосклон сходился с землей. Туда направил Генор свои стопы, он шел навстречу солнцу.

Луга были шириной более километра; чем дальше Генор шел, тем менее буйной становилась трава, тем было теплей, тем удивительнее увеличивалось солнце. Наконец почва стала скалистой, и начался подъем... Несмотря на сильную жару, юноша все выше и выше поднимался против солнца.

Наконец он оказался на месте, где небосвод касался вершины. Он был из камня, полупрозрачного, твердого, как алмаз. Солнце, месяц, звезды были отверстиями в нем, и так как они были светлые, можно было судить, что местность за ними была тоже более или менее светлая... Мы здесь представили бы много интересных сведений об этих краях из области астрономии, метеорологии и т. д., если бы нам вообще было интересно описывать одежду человека, так как видимый мир является всего лишь тряпкой духа, душа есть сама природа, в которой лишь тот чего-нибудь стоил, кто был всего лишь психологом, природоведение – это эвфемизм поверхностного человечка.

Чуть-чуть быстрее улитки поднимался небосвод.

– Эй, свинья! – заорал Генор и начал пинать его ногами. Он ржал и скакал: – Я конь, я конь! – Тысячу раз он пытался расколоть его, и всегда мотыга ломалась после первых ударов! Не было выхода из этой круглой тюрьмы, которую можно было обойти за один час, и на которой покоилось давление многих таинственных миров, и где постоянно царило зловоние дерьма – он находился в тюрьме.