Образ врага

Диалектика хипстера.

Образ врага

У себя в news feed на Facebook я обнаружил сгусток ненависти. Обсуждали ролик «Чисто московская херня». Мой давний приятель выложил его у себя на стене, написав всего два слова: «Образ врага». Участники дискуссии выражали обеспокоенность судьбой отечества, а хипстеров предлагали сжигать на костре. Dead serious. Я даже спросил журналиста и главного героя этого ролика Филиппа Миронова, что происходит, но его ответ, который сводился к тому, что это Россия, меня не устроил.

«Почему люди ненавидят хипстеров?», – спрашивает Guardian. В заметке, опубликованной под этим вопросом, ответа нет, так как прежде, чем его давать, нужно было разъяснить, кто это собственно такие. В итоге получился впечатляющий перечень безуспешных попыток это сделать. В числе прочего упоминались эссе Нормана Мэйлера The White Negro 1957 года, двухсотстраничное издание What Was the Hipster и конференция в UCLA, на которой так и не смогли прийти к какому-либо унифицированному определению или описанию.

Казалось бы, вывод о том, что хипстеров на самом деле не существует, напросился автору сам собой. Однако это интеллектуальная трусость. Ведь в статье также был приведен и не менее впечатляющий список блогов, изданий и клипов на Youtube, иллюстрирующих всю существующую ненависть к якобы несуществующим хипстерам. Очевидно, что у авторов всех этих медиа никаких проблем с идентификацией хипстеров нет. Хипстеры – это не они.

Вообще, отрицание, как философская категория, является ключом к пониманию феномена хипстеров. В юности все так или иначе сталкиваются с проблемой самоидентификации. Примкнуть к какой-либо молодежной суб-культуре – это самое простое и банальное её решение. Менее очевидное решение – это идентифицировать себя посредством отказа от идентификации.

Я вспоминаю, как лет десять назад работал в журнале ОМ, был самым молодым редактором, и каждую редколлегию тогдашний главред Анзор Канкулов утраивал допрос мне и Игорю Компаниецу, который впоследствии стал арт-директором «Солянки» - самого главного хипстерского клуба Москвы. Анзор хотел, чтобы мы сдали ему наших героев по жизни, чтобы поставить их на обложку. А у нас их попросту не было. Я и сейчас презираю людей, которые на кого-то равняются, всего лишь чуть меньше, чем тех, кто равняется на бога. Быть на кого-то похожим мне казалось унизительным, и выбирая, что читать и что слушать, я взвешивал не только свой субъективный интерес, но и то, насколько это не популярно. Я даже обиделся на замглавреда Бухарина, когда он назвал меня «модным парнем». И не потому, что я не был модным, а потому, что сам факт применения ко мне любого определения был мне отвратителен.

В то время хипстеров в Москве ещё не было, а мы с Компаниецом – были, как и наши друзья. И здесь нет никакого парадокса, потому что хипстер как категория – это категория внешняя по отношению к самим хипстерам. Мы растворялись в массах, наш удельный культурный вес был настолько мал, что не вызывал в обществе иммунной реакции. Но всё изменилось, когда сама идея идентификации через отрицание идентификации стала популярной.

Модель Шеллинга была создана в семидесятых, чтобы описать сегрегацию* по расовому признаку, возникающую в городах. Концепт такой: люди стремятся жить в окружении похожих людей и переезжают, чтобы достичь этого в том случае, если количество непохожих соседей выходит за пределы порога, называемого толерантностью.  Модель Шеллинга демонстрирует некоторые неочевидные вещи. Например, очевидно, что максимальная толерантность не приводит к сегрегации – людям просто незачем переезжать. Но и отсутствие толерантности приводит к тому же результату, потому что люди переезжают всё время.

Заменив в этой модели территориальные преференции на культурные – на всё то, что формирует публичный (и опубликованный в сети) образ человека, легко понять, что происходит. Каждый отдельно взятый хипстер – личность максимально нетолерантная. Его самый страшный кошмар – это оказаться на вечеринке, где кто-то еще одет точно так же, как он. Сами по себе хипстеры не могут сегрегироваться – они обречены бесконечно меняться, стремясь ускользнуть от любых аналогий. Но именно из-за этого отсутствия внутренней сегрегации, при взгляде извне, хипстеры в своей непохожести становятся гомогенной массой. Это позволяет остальному обществу, состоящему из людей, которым, наоборот, идентификация необходима, сегрегироваться вокруг хипстеров и идентифицировать их по отношению к себе, как нечто инородное. Таким образом, хипстер – это чужой.    

Любые описания хипстеров неизбежно превращаются в фарс. Сама попытка привезти к набору стереотипов тех, кто делает всё, чтобы стереотипам не соответствовать, заключает в себе неразрешимый парадокс. В визуальном блоге Look at this Fucking Hipsters не написано, кто такие хипстеры – подразумевается, что это и так ясно видно на вывешенных фотографиях. На самом деле, это ясно видно лишь тем, у кого в сознании присутствует категория не такого. Формальный же анализ материалов сайта приведет лишь к бесконечно растущему множеству возможных ответов на вопрос, кто такие хипстеры.

Так же и Дмитрий Пастушок в известном посте «Как стать хипстером?», судя по которому хипстеры только и делают, что «ебашат лук», заканчивает свой анекдотичный свод правил неожиданно верным выводом – «признаком вагона метро»: «Если в вагоне метро у тебя складывается ощущение, что все пассажиры хотят нассать тебе в лицо, то всё, блядь, ты – хипстер!». Это прекрасно иллюстрирует тот факт, что хипстер наделяется характеристиками извне и определяется посредством отчуждения. То есть хипстеры как феномен – это проявление ксенофобии*.

Параллели здесь очевидны. Антисемитизм* породил невероятное количество мифов о евреях. Они и пьют кровь младенцев, и тайно управляют судьбами человечества, и финансово эксплуатируют всех подряд. Так же, как и в случае с хипстерами, эти стереотипы не укладываются в какую-либо систему и противоречат один другому: в одних культурах евреи представляются глупыми и ленивыми предателями, а в других – умными и талантливыми людьми, с ярко выраженной взаимовыручкой.

Впрочем, погружаться в анализ этих инкриминируемых евреям качеств с целью еще больше обвинить их, или же оправдать – это логическая ловушка. Эти стереотипы являются не причиной антисемитизма, а его следствием. Для человека, уже инфицированного параноидальной идеей антисемитизма, любое положительное качество евреев является лишь свидетельством их лживости, скрытности и двуличности. В результате любое доказательство, как за, так и против евреев, идёт в пользу антисемитизма. И единственно верный вопрос, который следует задавать – это что является внутренней, психологической причиной его возникновения.

Ксенофобия – это явление коллективного бессознательного. Каждый конкретный человек, его составляющий, неизбежно сталкивается с тем, что жизнь не такая, как хотелось бы, и кто-то должен быть за это ответственен – либо он сам, либо кто-то другой. Признание ответственности за собой связано с возникновением чувства вины, стремление избавиться от которого – один из базовых двигателей человеческой психики. Таким образом, ксенофобия – это идеология, призванная снять внутренний конфликт между представляемой и наблюдаемой реальностями, переведя его в конфликт с чужим, с внешним врагом. Причем ни физическое устранение врага, ни искоренение какого-то частного случая ксенофобии не способны ни снять первоначальный конфликт, ни устранить чувство вины.

Сейчас антисемитизм уже не так популярен, но это не значит, что люди стали лучше. Проявления антисемитизма оборачиваются общественным порицанием, что возвращает обратно чувство вины в иной, социальной форме, и антисемитизм перестает выполнять свою утилитарную функцию. Поэтому более прогрессивные, образованные и современные граждане исповедуют теперь гомофобию*. Здесь тоже присутствует вульгарный набор парадоксальных мифов и стереотипов, и квази-религиозное оправдание дискриминации.

Но и это решение временно. У гомофобов есть только два возможных варианта: либо заслуженно получить по мозгам и заткнуться, либо переехать жить в тоталитарное полицейское государство, что применительно к России означает оставаться на месте.

В этом свете фигура хипстера раскрывается с неожиданной стороны. Хипстер – это универсальный чужой. При полной невозможности идентифицировать хипстера – им может быть объявлен любой. К примеру, гендерная дискриминация, хоть и игнорируется в обществе, тем не менее отчетливо видна, она ясно проявляется даже в такой обезличенной форме, как статистика. Однако дискриминация хипстеров не может проявиться никак, потому что это дискриминация по неизвестному признаку, в то время, как, и без того абсурдный, список косвенных отличительных черт хипстера свободно модифицируется и дописывается всеми желающими. Никого невозможно уличить в дискриминации хипстеров.

Поэтому вместо того, чтобы принимать ущемляющие права человека законы, направленные против гомосексуалистов, российской партийной номенклатуре стоит серьезно рассмотреть вопрос о криминализации хипстеров – это позволит легитимизировать существующую в стране практику, в соответствии с которой любой может быть схвачен и брошен в тюрьму. Ненависть к хипстерам – это самый удобный и безнаказанный вид ксенофобии. За неё никто не осудит. Враг никуда не исчезнет и никогда не победит. А чувство вины не вернется.

Означает ли это, что хипстеры как явление стали концом истории ксенофобии в постмодернистском смысле, что хипстер как образ врага настолько универсален, что заменит собой всех прошлых и будущих чужих? Думается, что нет, и причина этому – то, что состоялось второе пришествие хипстеров. И состоялось оно в форме пародии.

Не удивительно, что нашлись люди, воспринимающие пост «Как стать хипстером?» (и подобные ему) буквально, как инструкцию. Подростки в массовом порядке сталкиваются с проблемой самоидентификации. И со стороны хипстеры могут казаться им модной городской субкультурой, к которой несложно примкнуть с помощью подражания, а распространенная по отношению к ней неприязнь только добавляет ей привлекательности.

Появление хипстеров-подражателей даёт всей проблеме новую перспективу, ведь ввиду своей карикатурности они замещают настоящих хипстеров в качестве объекта ксенофобии. Причем, в отличие от настоящих хипстеров, хипстеры-подражатели не являются истинными носителями мировоззрения, тестирующего на стрессоустойчивость социо-культурную иммунную систему.

Когда я искал уже упомянутую статью в Guardian, мне попалась и другая их статья, в которой Anna Leach, обозначающая себя, как 'young British homosexual', выражает благодарность хипстерам за то, что они оттянули часть общественной неприязни от гей-сообщества на себя. А в том посте, что послужил триггером к написанию этого текста, звучали мысли, что Афиша и LookAtMe промыли мозги целому новому поколению, у которого больше нет «разумных, добрых и вечных» ценностей, что все они «пустой шлак».

Безусловно всё это происки настоящих хипстеров, которые сотворили хипстеров фальшивых, чтобы отвести праведный гнев общества от себя (и гомосескуалов) и направить его на детей самых добропорядочных граждан, заодно лишив Россию будущего.

В такой запутанной ситуации придется определить, что такое true hipster. Правда тут не обойтись без Гегеля.

Становление настоящего хипстера происходит в полном соответствии с диалектической триадой Гегеля, но с той лишь разницей, что субъектом триады выступает не абстрактная идея, а сам хипстер, как материалистический носитель абстрактной идеи о себе. Становление проходит в три стадии: Abstract-Negative-Concrete – по-русски это звучит, как Тезис-Антитезис-Синтез, что не совсем верно, так как сам Гегель этими терминами не пользовался. Но в общем смысл тот же.

Первая стадия – это потребность в идентификации. Вторая стадия – это отрицание идентификации, в результате которой эту функцию берут на себя остальные, и уже общество идентифицирует хипстера, как хипстера. Но true hipster становится таковым, только завершив триаду посредством отрицания отрицания (negation of negation). Настоящим хипстером может быть только тот, кто отрицает, что он хипстер, являясь при этом хипстером.

Важно понимать, что отрицание само по себе наделяет вещи определёнными качествами. Поэтому отрицание хипстерства не делает из хипстера нехипстера. Так, например, очевидно, что сигареты без кокаина – вещь намного более провокационная, чем сигареты без никотина, хотя, в сущности, и то, и другое – лишь сигареты.

Каждый true hipster сам лично занимается отрицанием. Поэтому тот, кто утверждает за всех хипстеров, что их не существует – либо слепец, не заметивший это слово в языке, либо безумец, возомнивший себя королем хипстеров. В контексте этой гегелевской диалектики, становится очевидно и то, что тот, кто считает себя хипстером, совершенно точно таковым не является.

И всё же, откуда такая ненависть? В упомянутом диалоге Филипп Миронов сказал, что в России «в любых кругах модно ненавидеть». Не знаю, можно ли считать за моду что-то настолько неизменное, как ненависть в России. Или он имел в виду, что мода заключается в том, что ненависть принимает разные формы. В любом случае, Филипп напомнил мне, как это было, когда я ещё жил в Москве.

Как-то я вышел из библиотеки им. Ленина, где читал в обеденный перерыв занимательную, но неопубликованную, диссертацию из области филологии, и доехал на метро до редакции на Петровке. Я был одет в коричневое кашемировое пальто, обметанное белой ниткой, на мне была шляпа, и в руках я нес винтажный кожаный дедушкин саквояж. За время пути до редакции меня дважды назвали «жидом» и один раз «пидором». Обычное дело. Могли бы и больше. Причем я не думаю, что мой внешний вид являлся манифестацией моих мыслей. Если бы они узнали, о чем я на самом деле думаю, я бы так легко не отделался.

Пока живешь в России эти мелочи воспринимаешь, как данность, но потом я стал год за годом уезжать на зиму. Однажды я зимовал в Барселоне и купил на распродаже шикарные кеды Converse высотой до колен, на шнуровке и с золотыми звёздочками. Пока я был в Барселоне на меня никто не обращал внимания, но когда я вернулся в Москву, редкий выход из дома обходился без брутального обсуждения моего внешнего вида со случайными людьми, и это при том, что я жил на Таганке, на Красном Холме – одном из старейших и лучших районов Москвы.

Я стал осознавать, что стиль одежды – это простейшая проблема только для меня: каждый может одеваться, как хочет, и всё. Но в российском социуме эта, казалось бы, мелочь является симптомом чего-то большего. Я не мог понять, как людей, у которых такая куча общих со мной реальных проблем, вроде повсеместного ущемления прав и невозможности их отстаивать в суде ввиду отсутствия независимой судебной системы, может больше этих реальных проблем волновать проблема внешнего вида случайных прохожих. Как они могут отказывать мне в таком простейшем праве, как свобода одеваться, когда их права ущемлены. Где же эмпатия?

Там же, где и в армии. Проблема «дедовщины» является кошмаром российской армии, но в мире существует далеко не везде. Мстят ли «деды» действующие «дедам» будущим за подвиги «дедов» прошлых? Возможно ли вообще мстить ближнему за агрессию других? Мой ответ – нет. И проблема «дедовщины» – это проблема сопереживания именно что ближнему. Просто друг в России не познается, а создается в беде. Трагическая перверсия российского менталитета заключается в том, что ближний считается чужим до тех пор, пока не разделил все несчастья. Поэтому обычные люди в России, чувствующие подсознательно, что их базовые права и свободы ущемлены преступным государством, стремятся подавить любые проявления свободы в чужих, обратив их таким образом в ближних, в товарищей по несчастью.