Как вселяется бес?

Религиозная психопатия и судорожные эпидемии.

Как вселяется бес?

Господствующие воззрения народных масс являются благоприятной почвой для распространения тех или иных психопатических состояний.

Средневековые эпидемии одержимости бесами содержат следы установившихся в то время народных воззрений на природу дьявола и его чрезвычайную силу. Развитие и распространение этих эпидемий, таким образом, обязано силе внушения.

Во время церковного богослужения пастор говорит о власти демона над человеком, увещевая народ быть ближе к Богу. Во время этой речи, в одном из патетических мест, к ужасу слушателей воображаемый демон проявляет свою власть над одним из присутствующих, повергая его в страшные корчи. За этим следуют другая и третья жертвы. То же повторяется и при других богослужениях.

Укоренившись, верование о возможности воплощения дьявола в человеке переходит в жизнь народа и впредь выхватывает свои жертвы даже и вне церковных церемоний. Оно продолжает действовать на многих психопатических личностей путём взаимовнушения и самовнушения, и, в конце концов, приводит к развитию массовых демонопатических эпидемий, которыми так богата история средних веков.

Благодаря самовнушению, мистические идеи, вытекающие из мировоззрения своего времени, нередко являются источником целого ряда конвульсивных и иных проявлений большой истерии, получающей, благодаря господствовавшим верованиям, наклонность к эпидемическому распространению.

Таково, очевидно, происхождение судорожных и иных средневековых эпидемий, известных под названием пляски св.Витта и св.Иоанна, народного танца тарантеллы в Италии, и, наконец, т.н. квиетизма*.

В 1266-м году по Европе распространилась эпидемия самобичевания:

Беспримерный дух самообвинения внезапно овладел умами народа. Страх перед Христом напал на всех; благородные и простые, старые и молодые, даже дети лет пяти бродили по улицам без одежд с одним только поясом вокруг талии. У каждого была плеть из кожаных ремней, которой они бичевали со слезами и вздохами свои члены так жестоко, что кровь лила из их ран.

В 1370-м году аналогичное распространение получила мания плясок. Улицы европейских городов были заполнены танцорами. Все бросали свои обычные занятия и домашние дела, чтобы отдаться неистовой пляске.

В Италии пляска распространилась под влиянием уверенности, что укус тарантулом становится безопасным для тех, кто танцевал под музыку т.н. тарантеллы. Эта мания распространилась с необычайной быстротой по всей стране и, вследствие поглощения ею огромного количества жертв, сделалась социальной язвой.

Другой пример – эпидемии конвульсионерок, о которых сообщает Луи-Дебоннер:

Представьте себе девушек, которые внезапно впадают в трепет, дрожь; судороги и зевоту; они падают на землю и им подкладывают при этом заранее приготовленные тюфяки и подушки. Тогда с ними начинаются большие волнения: они катаются по полу, терзают и бьют себя; их голова вращается с крайней быстротой, их глаза то закатываются, то закрываются, их язык то выходит наружу, то втягивается внутрь, заполняя глотку. Желудок и нижняя часть живота вздуваются, они лают, как собаки, или поют, как петухи; страдая от удушья, эти несчастные стонут, кричат и свистят; по всем членам у них пробегают судороги; они вдруг устремляются в одну сторону, затем бросаются в другую; начинают кувыркаться и производят движения, оскорбляющие скромность, принимают циничные позы, растягиваются, деревенеют и остаются в таком положении по часам и даже целыми днями; они на время становятся слепыми, немыми: параличными и ничего не чувствуют. Есть между ними и такие, у которых конвульсии носят характер свободных действий, а не бессознательных движений.

В Париже 19-го века, вокруг Сен-Медарского кладбища с могилой дьякона Пари, прославившегося своим аскетическим образом жизни, вспыхнула волна судорожных эпидемий. Луи Фигье пишет:

Конвульсии Жанны, излечившейся на могиле Пари от истерической контрактуры в припадке судорог, послужили сигналом для новой пляски св.Витта, возродившейся в центре Парижа в XVIH веке с бесконечными вариациями, одна мрачнее или смешнее другой.

Со всех частей города сбегались на Сен-Медарское кладбище, чтобы принять участие в кривляньях и подергиваниях. Здоровые и больные, все уверяли, что они и конвульсионировали, и конвульсионируют по-своему. Это был всемирный танец, настоящая тарантелла.

Вся площадь Сен-Медарского кладбища и соседних улиц была занята массой девушек, женщин, больных всех возрастов, конвульсионирующих как бы вперегонку друг с другом. Здесь мужчины бьются об землю как настоящие эпилептики, в то время как другие немного дальше глотают камешки, кусочки стекла и даже горящие угли; там женщины ходят на голове с той степенью странности или цинизма, которая вообще совместима с такого рода упражнениями. В другом месте женщины, растянувшись во весь рост, приглашают зрителей ударять их по животу и бывают довольны только тогда, когда 10 или 12 мужчин обрушиваются на них зараз всей своей тяжестью.

Люди корчатся, кривляются и двигаются на тысячу различных ладов. Есть, впрочем, и более заученные конвульсии, напоминающие пантомимы и позы, в которых изображаются какие-нибудь религиозные мистерии, особенно же часто сцены из страданий Спасителя.

Среди всего этого нестройного шабаша слышатся только стон, пение, рев, свист, декламация, пророчество и мяуканье. Но преобладающую роль в этой эпидемии конвульсионеров играют танцы. Хором управляет духовное лицо, аббат Бешерон, который, чтобы быть на виду у всех, стоит на могиле. Здесь он совершает ежедневно с искусством, не выдерживающим соперничества, свое любимое «по», знаменитый скачок карпа (saute de Carpe), постоянно приводящий зрителей в восторг.

Такие вакханалии погубили все дело. Король, получая ежедневно от духовенства самые дурные отзывы о происходившем в Сен-Медаре, приказал полицейскому лейтенанту Геро закрыть кладбище. Однако эта мера не прекратила безумных неистовств со стороны конвульсионеров. Так как было запрещено конвульсионировать публично, то припадки янсинистов стали происходить в частных домах и зло от того еще более усилилось. Сент-Медарское кладбище концентрировало в себе заразу; закрытие же его послужило для распространения её.

Всюду на дворах, под воротами можно было слышать или видеть, как терзается какой-нибудь несчастный; его вид действовал заразительно на присутствующих и побуждал их к подражанию. Зло приняло такие значительные размеры, что королем был издан такой указ, по которому всякий конвульсионирующий предавался суду, специально учрежденному при арсенале, и приговаривался к тюремному заключению.

После этого конвульсионеры стали только искуснее скрываться, но не вывелись.

Все эти эпидемические общественные явления развивались благодаря взаимовнушению на почве религиозного мистицизма и тяжёлых суеверий. Они наблюдались в разное время и во всех частях света.

Las Casas рассказывает об эпидемии конвульсий, развившейся у индейцев из региона Сар., San. Augustin. Некий волшебник наобещал местному населению, что отныне не будет надобности в труде, так как хлеб и всё необходимое само придёт к ним и будет во всём полное довольство. Обещания эти произвели столь сильное впечатление, что слушатели начали подвергаться сильным сотрясениям тела, бросались на землю и из ртов их выделялась обильная пена.

Почти во всех массовых церемониях, сопровождающихся воодушевлением участников, доходящим до степени религиозного экстаза, содержится не только бессознательное подражание, но и другой фактор, приводящий к общественной заразе. Этот фактор есть внушение. Оно действует решительно везде, где группа лиц объединяется одними и теми же чувствами и мыслями, и представляет собою не что иное, как прививание известных настроений, идей или действий.

ЭПИДЕМИИ ОДЕРЖИМОСТИ БЕСАМИ

Почти всегда в монастырях и главным образом в женских обителях религиозные обряды и постоянное сосредоточение на чудесном влекли за собою различные нервные расстройства, составлявшие в своей совокупности то, что называлось бесноватостью.

Мадридская эпидемия началась в монастыре бенедиктинок, игуменье которого, донне Терезе, едва исполнилось 26 лет. С одной монахиней вдруг стали случаться страшные конвульсии. У неё делались внезапные судороги, мертвели и скорчивались руки, выходила пена изо рта, изгибалось всё тело в дугу наподобие арки, опиравшейся на затылок и пятки. По ночам больная издавала страшные вопли и под конец ею овладевал настоящий бред.

Несчастная объявила, что в неё вселился демон Перегрино, который не даёт ей покоя. Вскоре демоны овладели всеми монахинями за исключением пяти женщин, причем сама донна Тереза тоже сделалась жертвой этого недуга.

Тогда начались в обители неописуемые сцены: монахини по целым ночам выли, мяукали и лаяли, объявляя, что они одержимы одним из друзей Перегрино. Монастырский духовник Франсуа Гарсия прибег к заклинанию бесноватых, но безуспешно, после чего это дело перешло в руки инквизиции, которая распорядилась изолировать монахинь, разослав их по различным монастырям.

Бесноватость бенедиктинок наделала много шуму, но её известность ничтожна по сравнению с эпидемией бесноватости урсулинок* в 1610-м году.

У двух монахинь монастыря урсулинок появились какие-то необычайные движения и другие удивительные симптомы. Согласно господствовавшему тогда верованию, Ромильон вообразил, что эти монахини одержимы дьяволом. Он попробовал делать над ними заклинания, но безуспешно: дьяволы продолжали мучить бедных урсулинок; убедившись в своём бессилии, священник обратился к более могущественным заклинателям. Обеих одержимых — Луизу Кало и Магдалину де ля Палю, дочь провансальского дворянина, отправили в монастырь Сент-Бом к инквизитору Михаэлису. Луиза призналась, что в ней сидят три дьявола: Веррин — добрый дьявол, католик, легкий, один из демонов воздуха; Левиафан, дурной дьявол, любящий рассуждать и протестовать, и, наконец, третий дух нечистых помыслов. Чародей, пославший ей этих дьяволов, – князь всех колдунов Испании, Франции, Англии и Турции патер Луи Гофриди, бывший в то время приходским священником церкви des Accoules в Марселе. Магдалина, подстрекаемая Луизой и обезумевшая от страха, сделала такое же признание. Она сказала, что Гофриди испортил её своими чарами, что он наслал на неё целый легион, т.е. 6666 дьяволов. Михаэлис тут же донёс на чародея прованскому парламенту, который добился выдачи Гофриди. Его, как преступника, привели в Экс. Пред Магдалиной de la Palau несчастный священник сначала поклялся именем Бога, пресвятой девы Марии и св.Иоанном Крестителем, что все обвинения ложны; но скоро понял, что погиб; мужество покинуло его и он признался во всем, во всех преступлениях, которых не совершал.

Он сознался, что дьявол посещал его часто, что он поджидал сатану у дверей церкви и заразил до тысячи женщин ядовитым дыханием, сообщенным ему Люцифером. «Признаюсь и в том, — говорил он, — что, когда я желал отправиться на шабаш, я становился ночью у открытого окна, через которое являлся ко мне Люцифер и в миг переносил на сборище, где я оставался два, три, а иногда и четыре часа».

30 апреля 1611 года священник был отрешен от сана и сожжен.

Приором Луденского монастыря был аббат Муссо, вскоре, впрочем, умерший. Спустя непродолжительное время после его кончины, он явился к г-же де Бельсьел ночью в виде мертвеца и приблизился к её постели. Она своими криками разбудила всю обитель. Но после этого привидение стало возвращаться каждую ночь. Монахиня рассказала о своём несчастии товаркам. Результат получился как раз обратный: вместо одной привидение стало посещать всех монахинь. В дортуаре то и дело раздавались крики ужаса и монахини пускались в бегство. Слово одержимость было пущено в ход и принято всеми. Монах Миньон, сопутствуемый двумя товарищами, явился в обитель для изгнания злого духа.

Игуменья, мадам де Бельсьель, объявила, что она одержима Астаротом и, как только начались заклинания, стала издавать вопли и конвульсивно биться; в бреду она говорила, что её околдовал священник Грандье, преподнося ей розы. Игуменья, кроме того, утверждала, что Грандье являлся в обитель каждую ночь в течение последних четырех месяцев и что он входил и уходил, проникая сквозь стены.

На других одержимых находили конвульсии, повторявшиеся ежедневно, особенно во время заклинаний. Одни из них ложились на живот и перегибали голову, так что она соединялась с пятками, другие катались по земле в то время, как священники со Св.Дарами в руках гнались за ними; изо рта у них высовывался язык, совсем чёрный и распухший. Когда галлюцинации присоединялись к судорогам, то одержимые видели смущавшего их демона. У мадам де Бельсьель их было 7, у мадам де Сазильи 8…

В некоторых случаях монахини впадали в каталептическое состояние, в других  – они переходили в сомнамбулизм и бред или в состояние полного автоматизма.

Они всегда чувствовали в себе присутствие злого духа и, катаясь по земле, произнося бессвязные речи, проклинали Бога, кощунствуя и совершая возмутительные вещи, утверждали, что исполняют его волю.

Нетрудно представить себе, что заклинания исцеления, к которым прибегали в этих случаях святые отцы, не только не действовали успокоительно на окружающих лиц, но ещё способствовали большему развитию бешенства у несчастных монахинь.

Лувьевскими монахинями овладело желание посоперничать в деле набожности со своим духовным пастырем. Они стали поститься по неделям, проводили в молитве целые ночи, всячески бичевали себя и катались полунагие по снегу. В конце 1642 г. священник Пикар (духовник) внезапно скончался. Монахини, уже и без того близкие к помешательству, тогда окончательно помутились. Их духовный отец стал являться им по ночам, они видели его бродящим в виде привидения, а с ними самими стали делаться конвульсивные припадки, совершенно аналогичные с припадками луденских монахинь: у несчастных являлось страшное отвращение ко всему, что до тех пор наполняло их жизнь и пользовалось их любовью. Вид Св.Даров усиливал их бешенство; они доходили до того, что даже плевали на них, а затем катались по церковному полу и, издавая при этом страшный рев, подпрыгивали, как будто под влиянием пружин.

ЭПИДЕМИИ КЛИКУШЕСТВА И ПОРЧИ

Кликушество есть не что иное, как разновидность истерической одержимости, принимающая своеобразную форму благодаря воззрениям простого народа, допускающего возможность «порчи людей» мнимыми колдунами, ведьмами и нечистой силой. Развивающиеся из этих воззрений приступы истерии сопровождаются судорогами и кривляньями, особенно во время торжественных молитвословий в церквях.

Самая частая и типическая форма кликушного припадка состоит в том, что кликуша начинает «кричать на голоса» — симптом, от которого болезнь и получила своё название. Иногда кликуша произносит бессмысленные звуки с различными переливами и интонацией... Крик этот напоминает всхлипывание, голоса животных, собачий лай или кукуканье, очень часто он прерывается громким иканием или рвотными звуками... В других случаях кликуша сразу начинает выкрикивать, что в неё насадили чертей, испортили.

Припадок редко ограничивается криком. Обыкновенно кликуша падает на землю и при продолжающемся выкрикивании начинает биться, производя самые разнообразные движения: катается по полу, беспорядочно мечется, извивается… Движения эти то усиливаются, то стихают. Припадок длится от 10 минут до 2-3 часов. Нередко затем кликуши обнаруживают амнезию всего припадочного состояния, если, конечно, оно достигает своего полного развития.

В хуторе Букреевском Екатеринославской губернии весною 1861 года на людях появилась болезнь, от которой заболевающие падают без чувств на землю и одни из них хохочут, другие плачут, некоторые лают по-собачьи и кукукают по-птичьи и в припадке болезни рассказывают, как они попорчены и кто ещё через несколько суток будет поражен такою болезнью, причем некоторые из предсказаний скоро сбывались. Пораженных такой болезнью 7 душ.

Одна из эпидемий кликушества, развившаяся в деревне Врачево Тихвинского уезда Новгородской губернии, кончилась убийством крестьянки Игнатьевой.

Убеждение, что Игнатьева колдунья, находило себе поддержку в нескольких случаях нервных болезней, которым подвергались крестьянки той местности, где поселилась Игнатьева. Около Крещения 1879 г. Игнатьева приходила в дом к крестьянину Кузьмину и просила творогу, но в этом ей отказали; вскоре после того заболела его дочь, которая в припадке выкликала, что попорчена Игнатьевою. Такою же болезнью была больна крестьянка деревни Передниково Марья Иванова. Наконец, в конце января 1879 г. в деревне Врачево заболела дочь крестьянки Екатерина Иванова Зайцева, у которой ранее того умерла от подобной же болезни родная сестра, выкликавшая перед смертью, что попорчена Игнатьевой. Крестьянин Никифоров просил крестьян защитить его жену от Игнатьевой, которая будто бы собирается её испортить, как об этом выкликала больная Екатерина Иванова. Игнатьеву заперли в хате, заколотили окна и сожгли. 3-х участников приговорили к церковному покаянию, остальные признаны невиновными.

Подобные эпидемии всегда и везде развивались под влиянием поддерживаемого в народе убеждения о возможности порчи и одержимости бесами, в чём немалую роль сыграло духовенство. Господствующими верованиями объясняется не только характер бредовых идей о порче и вселении нечистой силы во внутрь тела, но и все другие характерные явления в поведении кликуш, порченых и бесноватых: например, их боязнь всего, что верою народа признается святым, наступление припадков в церкви при пении «херувимской», при известных молитвословиях во время служения молебнов и при отчитывании, непереносливость того лица, которое они обвиняют в порче и в причинении им бесоодержимости, часто наблюдаемая наклонность к произношению бранных слов, поразительное богохульствование и святотатственное поведение.

Кликушами делаются только те истерические личности, которые вместе с идеей о порче видели примеры её действия в своём прошлом. Описание бесноватости в священных книгах, рассказы о порче и бесоодержимости, вера в колдунов и ведьм, передаваемые из уст в уста в простом народе, действуют на расположенных лиц наподобие сильного и неотразимого внушения. Особое действие оказывают тягостные картины беснования кликуш во время публичных отчитываний, которые даже и при счастливом исходе ещё более укрепляют в простом народе веру в бесоодержимость.

При существовании религиозного внушения о возможности порчи и бесоодержимости, очевидно, достаточно для предрасположенной личности уже самого незначительного повода, чтобы развилась болезнь. Если такая личность случайно взяла из рук подозреваемого в колдовстве лица какую-либо вещь или поела его хлеба, выпила воды или квасу из его рук, или даже просто встретилась с ним на дороге, — всего этого уже достаточно, чтобы болезнь развилась в полной степени. Иногда даже простое воспоминание о тех или других отношениях к мнимому колдуну или ведьме действует наподобие самовнушения о происшедшей уже порче и с этого момента впервые развиваются стереотипные болезненные проявления, которые затем, повторяясь при соответствующих случаях, укрепляются всё более и более.

При благоприятных условиях рассматриваемые состояния могут легко принимать эпидемическое распространение, которое вообще случается нередко при появлении кликуши в том или другом месте; поводов для развития эпидемий в таких случаях может быть множество.

Одна кликуша, как было, например, в селе Ащепкове, во время церковной службы, заявляет, что кликать будут вскоре и другие, и уже этого заявления достаточно, чтобы расположенные женщины при общей поддержке убеждения, что в среде их завелся колдун или ведьма, подверглись затем кликушным припадкам. В других случаях достаточно нечаянно пророненного слова или дурного пожелания кому-либо в ссоре, которое, действуя подобно внушению, вызывает затем действительное болезненное расстройство, вселяющее в заболевшем лице и в окружающих его убеждение, что появившееся болезненное расстройство дело рук ведьмы или колдуна, и уже почва для развития эпидемии кликушества и порчи в населении готова.

Сам народ инстинктивно ищет исцеления от своего недуга, приобретенного, как было выяснено, путем внушения, не столько в лекарственной медицине, сколько в молитвословиях и в отчитывании в монастырях, и в других религиозных обрядах…

Таким образом, большую, если не первенствующую, роль в развитии кликушества играют монастыри – распространители порчи и бесоодержимости в населении.

Уже в течение нескольких веков к московским монастырям стекаются на богомолье кликуши со всех сторон России с надеждою получить исцеление. Здесь их отчитывали специальными молитвами монахи, здесь им давались травы и священное масло, а в некоторых монастырях, как, например, в Москве в Симоновском монастыре, для бесноватых и теперь служится обедня и отец Марк отчитывает их специально в течение шести недель. По монастырям во время службы, на крестных ходах и богомольях у чудотворных икон можно видеть массу кликуш, впадающих в состояние припадков. Эти припадки сильно поражают производимым ими впечатлением воображение окружающих, и бурная картина виденного припадка хорошо запечатлевается в памяти простодушной поселянки, пришедшей на поклонение святыне из глухой русской деревни. Здесь большинство русских кликуш воспринимает и бессознательно обучается тем проявлениям болезни, которые они позже, когда становятся сами кликушами, воспроизводят благодаря болезненному подражанию.