Реальность Паука

Прямой эфир из коллективного бессознательного.

Реальность Паука

“Я тоже живу в России, патриот, и если происходит такой ад, я же тоже должен принять посильное участие в этом процессе” – Паук.

Путин летит на дельтаплане во главе клина журавлей. Депутат Милонов не отстаёт от стаи и предлагает отредактировать Конституцию, закрепив за эмбрионами права человека. Другой петербуржец, Александр Георгиевич Семёнов, изобрёл способ стрелять говном из танка. Об этом  написала The Guardian. Казалось бы, очевидно, что все эти новости являются фэйковыми. Но это не так. Как же в такой ситуации быть?

“Не бойтесь, ради бога, говорить нонсенс! Но вы должны внимательно относиться к вашему нонсенсу”, – писал философ Витгенштейн. В своём “Логико-философском трактате” он определил нонсенс как то, что выходит за пределы реальности, закреплённой в языке, т.е. нарушает саму логику языка.

Нет иного способа узнавать новости, кроме как в форме нарратива, а он, в свою очередь, принадлежит области языка. Даже непосредственные свидетели событий, наблюдая и переживая их, в своём сознании сразу упаковывают их в сюжетные клише, которых, как известно из работ формалистов*, существует не много.

Когда фабула события* настолько противоречива, что не вписывается в стандартный сюжет, она мигрирует на те территории языкового порядка, где трансгрессия разрешена.

Ирония в том, что эти пограничные зоны абсурда и нонсенса автоматически воспринимаются как фикшн, и вышеупомянутые новости кажутся фальшивыми, что спасает их от критического взгляда.

Парадоксально, но, на фоне неправдоподобной правды новостей, гон Паука начисто лишен фальши. Его истории – логичны и последовательны. Он – глазок, позволяющий подсмотреть, что находится за дверью, отделяющей нас от бессознательного. Значимость его фигуры в том, что это бессознательное – не его личное, но коллективное.

“Вся моя программа”, – говорит Паук, – “абсолютно прагматична”. Далее он объясняет, почему строительство, на месте вырубленного Химкинского леса, зоопарка с искусственными зверями – более разумное решение, чем если бы звери были настоящими:

“Вот вы знаете, что Московский зоопарк, да, он ежедневно закупает десять тысяч летучих мышей, да, чтобы их жрали там волки, тигры. Представьте себе, что какой-нибудь придурок там нажрётся, например, забудет клетку закрыть, например, и десять тысяч летучих мышей будут по Химкам летать, например, и кусать детей, тёток, бабок, например. Там же может даже вот эта сибирская язва, которая на Алтае, например, поразить не только все Химки, но и всю Москву, например”.

В сравнении с этим макабром строительство зоопарка с игрушечными животными, – идея безусловно взвешенная и разумная.

Кроме того, подобная аргументация полностью укладывается в политическую традицию использования распространённых подсознательных страхов в качестве доказательной базы.

В своей работе “Остроумие и его отношение к бессознательному” (1905) Фрейд писал, что шутки, как и сны, это подавленное, которому позволено вернуться. Это нарушение правил развлекает, но не всех и не всегда.

Один хипстер, который называет себя продюсером, писателем, редактором и консультантом, так и написал в комментариях под видео с Пауком:

“Хочется дать в ебало, например”.

Причину такой реакции объясняет “Теория безопасного нарушения*”, которая замечательна тем, что примирила друг с другом основные теории юмора, существовавшие до неё.

Её авторы объясняют механизм возникновения смешного:

“Ситуация должна быть оценена как нарушение [принятых норм], ситуация должна быть оценена как безопасная, и эти две оценки должны существовать одновременно” (McGraw, Warren 2010).

Изначально юмор зародился, как реакция на физическую угрозу, которая оказалась нереальной. В ходе социокультурной эволюции человека эта логика распространилась на все сферы жизни.

Интересно, что в случае нарушения законов морали, реакция начинает смещаться по шкале между радостью и отвращением, выражаясь в смешении этих эмоций.

При этом чем психологически ближе человек воспринимает нарушаемые моральные нормы, тем ярче переживается отвращение.

Лексикон, использованный хипстером для обозначения своей позиции в отношении Паука, посмевшего пытаться реализовать своё право быть избранным в целях, отличных от хипстерских, был как по учебнику:

“Кичливое лицемерие такой мелкой, с человеческой точки зрения, гниды как [П]аук, вызывает гадкое ощущение. […] Быть проводником подлости, одевая (sic!) миссионерскую маску – это я называю лицемерием”.

Однако миссия, которую возложил на себя Паук, чудесна. “Я вижу свою миссию”, – говорит он, – “в том, чтобы предлагать реальные, интересные проекты”. Ключевое слово здесь – “реальные”.

“Реальное – это невозможное”, – писал Жак Лакан. Это то, что противится символизации, а потому перманентно вытеснено из Символического (Порядка), которому оно противостоит. Реальное всегда разрушительно для языка – той формы, в которой существует Символический Порядок.

Таким образом, в контекст психоанализа Лакана вписываются все три упомянутых подхода: нонсенс как нарушение логики языка Витгенштейна; юмор как подавленное Фрейда; и понятие угрозы нормам из “Теории безопасного нарушения”.

Вытесняемое из Символического Порядка стремится в него войти, но это возможно только в производной форме – в виде Симптома. Паук – это мембрана Воображаемого, обеспечивающая коммуникацию в триаде Лакана*.

Как пророк Реального, он и сам демонстрирует жутковатый симптом на гране физиологического – этот языковой тик, например, – но в остальном его психоделические откровения являют собой самые интересные формы Симптома: кошмары, фантазии и абсурд.

Эти формы представляют страхи, желания и неподчинение власти. Паук разбрызгивает универсальные образы неконтролируемым потоком. Отражая скрытое за социальными идентичностями, один и тот же образ может занять разные места в сознании разных людей: для кого-то он фантазия, а для кого-то – сущий кошмар. Так Паук, словно радар, сканирует общество.

“Теория безопасного нарушения” предсказывает, что люди, отягощенные развитыми представлениями о морали, обладают и худшим чувством юмора, и меньшими возможностями для его проявления. Подавляющее большинство россиян мыслят в рамках этических систем – от религий до “понятий”, – значит, Паук должен вызывать у них массовую реакцию отвращения. Но этого не происходит. Почему?

Когда он рассказывает, как “Москва стала бы Химками, в общем-то, а потом эти технологии применили бы по всей России”, то для московского хипстера – это страшный сон, а для остальной России – сладкая мечта, и в данном случае никакой реакции отвращения на неё быть не может, потому что эта мечта не представляет угрозы для существующего порядка, напротив – она воплощает потребность в нём и формирует его идеальное видение.

Все эти “вёдра вишни и слив”, из которых можно гнать “модный самогон”; “летающие тарелки, работающие на воде”; и “тысячи долларов”, отрастающие на счетах, пока все “стоят с шампанским и слушают Путина” – это и есть до смешного точный слепок примитивной идеологии ивана-дурака, доминирующей в сознании российского обывателя.

Однако фантазия, воплотившаяся в жизнь – это столкновение с Реальным, один из самых травматичных, по мнению Лакана, опытов. Так, фантазия “о России при Путине” в жизни превращается в реальный кошмар, что тут же отражается в лексиконе, используемом для его описания: по статистике Google, с 2004 года частота запросов со словом “ад” в России выросла вдвое.

В ситуации, когда абсурдность самой жизни противится её восприятию как реальности, вымышленный абсурд требует особого внимания.

Фальшивые новости – это вести из зоны потенциально возможного. Между фэйком о введении общероссийского дресс-кода и реальным “снимите майку” прошло совсем немного времени.

Будучи ещё журналистом, Марк Твен говорил о поддельных новостях так:

“Ложь может проехать полсвета, пока правда только надевает обувь”.

Но каждая ли ложь? Видео “Какой это урок?” стало вирусным не потому, что было образцом подделки, неотличимой от реальности с технической точки зрения; напротив, снято и сыграно оно было неважно.

Причина его успеха в том, что в контексте реальности, известной каждому, кто прошёл концлагеря советских школ, это видео воплотило общую фантазию об отмщении. И в этом смысле в безопасной форме рассказывает нам о том, о чём мы предпочитаем не вспоминать и не думать.

Только та ложь становится живым и успешным вирусом, которая является Симптомом Реального, то есть, в определенном смысле – правдой.

Но значимость и правдивость вымышленных новостей не должна отвлекать от абсурда реальности – он требует не меньшего внимания.

Персонаж Путин уже давно обитает в китчевом православном комиксе про супер-героя, который носится по стране на первых попавшихся транспортных средствах, в одиночку пытаясь и разобрать завал взорвавшегося дома, и наказать врагов, и перецеловать в пузо каждого встречного ребёнка.

Это показное сшивание белыми нитками якобы разваливающейся империи кажется фарсом только тому классу людей, которые могли бы критически оценить Путина, но не делают этого потому, что для них он существует в зоне фикций.

Для остальных – это реальный, желанный Путин. Для них сатирические протестные плакаты “креативного класса”, общий смысл которых сводится к восклицанию “Смотрите: нонсенс! Как смешно!” – это ничто. 

Шутку нельзя объяснить, тыкая в неё пальцем: щекоча Путина, можно только его насмешить. Но, как частный случай общего бреда, его можно убить простым и скучным разбором полётов. Если логику абсурда подвергнуть методичному анализу, становится уже не смешно – от препарации юмор погибает.

И остается реальность.