Гробы и дилдо

Аморальная красота свободного рынка.

Гробы и дилдо

Доминик Линднер и его сын продают гробы. Дабы выделить свой бизнес на этом стабильном и весьма консервативном рынке, они ежегодно выпускают календарь, на страницах которого их продукцию рекламируют обнажённые женщины. В качестве фонов здесь используются остекленевшие космические пространства, безжизненные пустыни и даже тонущий «Титаник».

«Мы делаем что-то весёлое, яркое и прекрасное. Красота польских девушек сочетается с красотой наших гробов. Гроб не является для нас религиозным символом. Это обычный товар. Как мебель. Смерть же захватывает людей точно так же, как и женщины. Почему люди боятся гробов, но не боятся костюмов, косметики, украшений?», – Доминик Линднер

Дело происходит в Польше, и потому остроумные маркетинговые стратегии семьи гробовщиков не остаются без внимания церкви. Благочестивые педофилы негодуют, мол, Линднер ведёт себя «легкомысленно по отношению к смерти, которую следует воспринимать серьёзнее, и не смешивать с сексом».

Инквизиторские амбиции торговцев всевышним превращают их церкви в пиар-службы Сатаны. Стоит попам открыть рот – и продажи «плохого» растут. Так было с Гарри Поттером. Так было с Кодом Да Винчи. Теперь наступил звёздный час для гробов Линднера.

Это говорит о том, что бог падёт не от руки философов и психоаналитиков, которые объясняют, что именно смерть лежит в основе самой возможности любить, но от свободного рынка.

Установка «Это просто товар» разрушительна для корпораций духа куда в большей степени, чем произведения самых смелых поэтов и порнографов. Она убивает святость, и лишает спиритический культ его напускной витальности.

29-летняя Джеки Самюэль из Нью-Йорка предлагает поспать с ней в обнимку за $60 в час. Накинь ещё $60 – и к вам присоединится её ассистентка. Никакого секса – только пижамы и объятия.  

«Ко мне приходят от одиночества, недостатка ласки и любопытства», говорит Джеки. Её хотят исключить из университета за «аморальный бизнес», и считают «хуже, чем проституткой», ведь объятия – «интимнее, чем секс».

Благо, вороний клокот не способен изменить того обстоятельства, что в мире есть те, кто нуждается в объятиях, и те, кто может их предоставить. Спустя всего месяц работы, у Самюэль – 30 клиентов, и она зарабатывает $260 в день.

01 / 05

В реальности свободного рынка между иконой и пачкой гандонов нет никакой разницы. Успех продукта определит не молитва у ворот небесной канцелярии, но его утилитарность. И тут уж у иконы нет никаких шансов. Гандоны победят.

Победить могли бы и консерваторы. Но они слишком приверженны формам прошлого и зависимы от фантома стабильности, а потому – неповоротливы. Рынок же, напротив, требует от игрока умения адаптироваться к непрестанно меняющимся обстоятельствам.

Экономика не верит в добро и зло. Это не важно, что человечество веками каталось на лошади. Появляется машина – и благороднейший арабский скакун отправляется в зоопарк. Там ему и место. То, что не меняется – не выживает.

Вымирающие села, закрывающиеся угольные шахты или спивающиеся христиане – всё это прекрасные последствия эволюции, которая, в сущности, безжалостный хищник. Свободный же рынок – его выражение.

Это, конечно, не означает, что рынок уже обзавелся той культурной прошивкой, которая обеспечит исключительно прогрессивный спрос и предложение. Люди по-прежнему тратят кучу денег на золотые крестики и ядерные боеголовки, предпочитают банальное необычному, а глупое интересному. Но это – не навсегда. Пусть экономика ещё не расправилась с консерваторами, торговля сиськами на гробах ведёт именно к этому.

Какими бы медленными не казались перемены, важно продолжать раскачивать лодку. Сколь бы степенной ни была консервативная идея, она, как и любой другой мем, стремится выжить, а значит – пытается инфицировать собой новые формы и сущности. В том числе, свободный рынок и новые технологии.

Мы понимаем, что опричник, в отличие от айфона, выглядит не продвинуто, но такое, сугубо эстетическое восприятие может быть обманчивым.

Полагая консерваторов всего-лишь недоразвитыми дикарями, которые стоят на четвереньках в очереди к «поясу богородицы» или топят свою 15-летюнюю дочь в кислоте за «неприличный взгляд», мы рискуем не заметить разнообразие дикарства, и его способность просачиваться в прогрессивное.

В 2009-м году художники Джеймс Аугер и Джимми Луазо придумали проект «Afterlife», в рамках которого «изготовили саркофаги, снабженные био-батареями, генерирующими электричество на основе погребённых в них тел». Такой саркофаг предназначен недавно овдовевшим женщинам. Как объясняет куратор Дмитрий Булатов, представляющий этот проект на выставке «Soft Control: Искусство, Наука и Технологическое Бессознательное»(2012), «тело усопшего перерабатывается в электричество, которое затем подаётся в дом его вдовы на различные электро-приборы – от настольных светильников до вибраторов».

Afterlife, 2009, by James Auger and Jimmy Loizeau

Afterlife, 2009, by James Auger and Jimmy Loizeau

С одной стороны, Аугер и Луазо превращают смерть в торжество Эроса и, значит, празднуют жизнь. Даже разлагаясь в гробу, муж доставляет жене оргазм. С другой – Afterlife утверждает «бессмертие» традиционного брака. Муж, трахающий тебя из гроба, – это какая-то навязчивая попытка патриархата пролиться в вечность.

Радует то, что смерть всё равно наступает. Растаяв, мужья остаются в гробу, а вдовы, пускай и пережившие техно-спиритический коитус, перестают быть женами и отправляются в путешествия за новыми удовольствиями. В условиях свободного рынка этих удовольствий, благо, – полно.