Секс под прикрытием

Facebook и голые люди.

Секс под прикрытием

1

Как и Facebook, главный герой хичкоковского «Психо», – владелец захолустного отеля Норман Бэйтс, – производит впечатление милого парня. Однако ровно до тех пор, пока дело не касается privacy и секса.

Подглядывая за постояльцами в свою вуайеристскую дыру, Норман возбуждается, и его сексуально репрессированная психика тут же порождает ревнивую мать с ножом. Дальше следует знаменитая сцена убийства в душе, и «милый парень» снова оказывается наедине с мастурбацией и чучелами птиц.

Facebook, конечно, не захолустный задрот, но его психопатия – на лицо: с одной стороны, эта система, чей ключевой элемент, like, является пользовательским клитором в киберпространстве, и всё это лайко-поуканье, несомненно, обладает сексуальным подтекстом; с другой – демонстрация обнажённого тела приравнивается здесь к разжиганию ненависти и пропаганде насилия.   

В отличие от Бэйтса, Facebook не одинок в своём психозе. Логика  «секс = ненависть = насилие» распространена во многих социальных сетях, и является продуктом если не религиозного морализма, то страха попасть на его судебные иски. Поскольку всякий морализм иррационален, его последствия – абсурдны.

Недавно Facebook забанил фотографию, на которой была изображена блондинка с «гигантскими сиськами». Под воздействием повышенного количества спермы в крови, глаза модераторов несколько преувеличили реальность и непристойная женская грудь оказалась вполне себе благочестивыми локтями.

BREAST OR ELBOW?

BREAST OR ELBOW?

Негодующие пользователи тут же ответили Цукербергу шквалом изображений своих «порно-суставов», которые, в согнутом виде и при определённом кадрировании, выглядят, как дерзновенные гениталии.

ELBOW-PORN

ELBOW-PORN

01 / 05

«Мы возмущены сексизмом и ханжеством Facebook!», – заявляет движение The Body Is Not An Apology, чья страница, с 12 тыс. последователей, была удалена Facebook за публикацию обнажённых сенегальских женщин.

Аналогичному запрету подверглись фотографии 40-летней Джоан Джексон, которая пережила рак груди и мастэктомию, и осмелилась показать миру своё «оскорбительное» тело, которое ей, видимо, следовало прятать, как очередное «некрасивое» явление реальности.

Joanne Jackson. Photo by Ross Perry

Joanne Jackson. Photo by Ross Perry

01 / 02

Феминистки утверждают, что Facebook – это машина дискриминации женщин. В разное время под её сенокос попадали кормящие матери и соски с плакатов против изнасилования. Как человек, чей хуй был неоднократно забанен этой сетью, я должен отметить, что её ханжество распространяется не только на женщин, но является проблемой для всех, у кого под одеждой не вакуум и тьма.

2

Объяснить, почему тело следует скрывать от взгляда, не оказавшись при этом кретином, – невозможно. Те же, кто всё-таки пытаются это сделать, чаще всего апеллируют к необходимости заботы о детской психике, что, впрочем, – только жижековский хомяк, который служит здесь оправданием культурной инерции.

Детей не беспокоит голое тело. Они не испытывают стыда. Всё это возникает позже и как следствие «взрослых», культурных инфекций. Именно родители заставляют мою двухлетнюю сестру одеваться перед нашим общением в Skype.

Взгляд взрослого творит шлюх и окружает смешную пипиську тревогой. Ажиотаж вокруг женской груди – это продукт требования прикрывать её. Возможно, наше бессознательное хранит младенческий императив (стремление к соску, как волнующему источнику жизни), но источник невроза, которым стало наше волнение, – культура. Это она мать всех запретов и концепций. В том числе, и той, для которой желание сиськи суть плотское, «плохое» желание.

Подборка фотографий, которые подвергались запрету в FB.

Подборка фотографий, которые подвергались запрету в FB.

01 / 08

3

Как и мать Бэйтса, тот ребёнок, которого мы норовим защитить, существует лишь в нашей простуженной голове. Этот ребёнок – мы сами. И только сами мы – причина многовековой авто-инфантилизации, которая меняет секс на опеку.

Отдельного внимания, в этом смысле, заслуживает нынешняя мода на недоразвитые и подростковые тела. Являясь выражением современности, она, тем не менее, содержит в себе консервативные подтексты. Это доказывает, что Традиция эволюционирует и адаптируется к новой реальности.  

Подростки «недоразвиты» и «бесполы», однако это не делает их маленькими и асексуальными. Маленькими и асексуальными их артикулирует консервативная культура. Совместив подростка и моду, она получает репрессивный верняк.

Модели – вечно молодые божества глянцевых икон. Их символ – красота и бессмертие. Как и религия, мода обещает вечную жизнь в обмен на причащающую транзакцию: «купи это – и ты не умрешь».

Здесь очевидна не только эксплуатация страха смерти, но и желания жизни, а значит – секса. Ребёнок же – тотемический парадокс. Он – сексуален, но, как и модель, неприкасаем для большинства. Желание и страх объединяются его тотемом в одно амбивалентное терзанье.

Что вагинальный алтарь в храме, что полуобнаженный подросток на подиуме – обладают статусом сакрального, т.е. того, что принадлежит другому миру, и в этой нашей материальной реальности – необретаемо, хоть и желанно.

Между страхом умереть и невозможностью жить, – т.е. разделить секс с желаемым, – накапливается типичное для консервативной парадигмы напряжение. На пути к удовлетворению желания возникает виртуальный превратник – бог и бренд, чьи диллеры – священники и фэшн-журналы.

Заглавный облом всей этой аферы заключается в том, что удовлетворение никогда не наступит. Нет ни бессмертия, ни рая – только вечный голод.

В погоне за миражом, ты так и будешь тревожиться и лишаться. Затем ты умрешь, и только тогда твой внутренний голос перестанет сообщать тебе, что твоя жизнь прошла под знаменем возвышенного подавления; аморальному удовольствию ты предпочёл моральное ограничение.

Именно поэтому так важно разоблачать консервативную химеру не только на привычных её территориях*, но и там, где она вплелась, сокрыта и воздействует под покрывалами новой эстетики – среди всего моднейшего и прогрессивного.