Церковь Святого Маркса

Винтаж и настоящее будущее.

Церковь Святого Маркса

1

Захотелось на днях купить шляпу. Как у гангстера. Чтобы из фетра да с полями цвета праха. И вот уже я в магазине – готов превратиться в Альфонсо Капоне.

Однако прямо перед кассой сомневаюсь: и уши она не закрывает, и вообще – не староверство ли носить федору зимой 21-го века? В общем, ушёл несолоно хлебавши. Шляпа осталась дожидаться менее критичного «гангстера».

Казалось бы, при чём здесь идеология? И, тем не менее, мой отказ целиком и полностью продиктован вполне конкретным мировоззрением. Требование утилитарности* и новизны* – это модернизм.

Когда мы говорим о том, что Великая Рецессия спровоцировала консервативную контрреволюцию, и люди, напуганные экономическим спадом, попятились назад, – в Традицию, в церковь, к Отцу, – мы явно чего-то недоговариваем.

Мода на социализм, обернувшаяся волной международных протестов, является точно таким же следствием этой контрреволюции, как и суды над Pussy Riot. Просто кто-то выбирает 13-й век, а кто-то – 20-й, но и те, и другие в 21-м – консерваторы. Просто разной выдержки.

Меня здесь беспокоит то, что модернизм, стоящий за социализмом, движением Occupy Wall Street и моим отказом купить себе проклятую шляпу, всегда выходит сухим из воды. У него полно критиков в лагере тех, кто чтит традиции наших отцов, и слишком мало среди «борцов за прогресс».

Прогресс и модернизм считаются синонимами, хотя далеко не всё модернистское – прогрессивно. Социализм, с его бесконечными разговорами об освобождении масс, не менее репрессивен, чем библейские побасенки. И точно так же он – иррационален: в роли «рая» – «свободное общество»…

2

Язык, который мы используем, когда выступаем против «классического» консерватизма – царя, попов и всех прочих эксплуататоров – проистекает из модерно-социалистической культуры. Проблема этого языка в том, что он вытесняет из поля зрения консерватизм самого модернизма.

Борьба с традицией подразумевает борьбу со Старым. Враг Старого – Новое, а Новое, как идеал, – и есть модернизм. Старое-Новое – это модернистский аналог таких бинарных оппозиций как Зло–Добро, Плохое–Хорошее. Как и христианство, он происходит из дуализма, который предлагает авторитарную этику.

Сопротивляясь патриархату, ты выступаешь против «Старого = Злого = Плохого» на стороне «Нового = Доброго = Хорошего». Семантический ярлык последнего парализует любую возможность тебе возразить. Человек, который борется с гомофобией, куда более привлекателен, чем тот, кто хотел бы посадить всех пидоров на кол. Это делает его сложным объектом для критики.

Когда либералы выступают за право геев на брак, создаётся впечатление, что они бросают вызов Традиции. Но это не так. На деле они её утверждают, ведь нет ничего более традиционного, чем брак.

Благозвучное стремление освободить других уже само по себе авторитарно. Анархист, предлагающий мне свободу, ничем не лучше проповедника у церкви. И тот и другой видит во мне ребёнка и хочет отнять мою волю и власть.

Модернизм означает как «новое», так и «современное». Но чаще, всё-таки, современное, – т.е. качественный эпитет уступает эпитету хронологическому. Именно поэтому социалисты сначала приветствуют Арабскую весну, которая свергает Старого Диктатора, и только потом* понимают, что восставшие – очередной Талибан, чей режим «Новый» разве что номинально.

Вот и я, реагируя на номинальную «старость» шляпы, лишаю себя определённой идентичности*. Это не личностный выбор. Напротив. Я приношу здесь своё Эго в жертву этике, несущей в себе культурную репрессию.

3

Чем больше ты распутываешь модернистский клубок, тем больше понимаешь, что красный флаг – коричневого цвета, и всё это – сплошной Иисус Христос.

Как и христиане, социалисты объясняют все беды происками «князя мира сего». Просто у одних он – с рогами, а у других – в цилиндре. Когда же реальность обнажает несоответствия между конкретным социалистом\верующим и его идеологическими декларациями, – и тот и другой оправдывается одинаково: провинившийся ещё просто не достаточно верующий/социалист.

Покинуть этот замкнутый круг самодуров и лицемеров можно только отказавшись от дуалистической этики. Присутствие каких-либо нравственных терзаний в человеке  всегда является симптомом той или иной культурной обсессии. Человек, отказывающийся от «грешного» секса или «старой» шляпы совершает виктимно-героический акт самокастрации, и проявляется, как мученик и раб.

Раб не говорит «плохих» слов. Раб не ест мяса. Раб приличен. Раб молится в церкви. Раб не путает гомосексуала и гомосексуалиста. Раб последователен и всегда соответствует некоей похвальной установке. Раб существует в разных жанрах, и везде он – «хороший». Рабы любят рабов.

Живого человека невозможно упаковать в мёртвое совершенство. В мире, пленённом беспросветной этикой, только то, что «плохо» – по-настоящему интересно. Не нацист или социалист, но личность неоднозначная и, следовательно, витальная. Как Жиль де Ре или Маркиз де Сад.

4

Модернист отказывает шляпе из-за того, что её фасон не нов. Социалист не посмеет называть мусульман недоразвитыми бабуинами, потому что это – «неприличная» правда. И так же «неприлично» трахаться в жопу, если ты веришь в Иисуса Христа. Но лично я предпочитаю Другое и хочу жить в мире, где от бабуинов осталось только самое ценное, – ковры и взгляды – а  скейтеры катаются в париках Моцарта.

То, что сегодня моден винтаж и поляройдные эффекты Instagram  – символ не хипстерского кризиса культуры, но плоды усвоенного постмодернистского наследства. Культура ничего не выбрасывает. Она только накапливает и преобразовывает свой безлимитный капитал.

Человек – это калейдоскоп. Он, как и история, нелинеен. Каждая его секунда – это столкновение миллионов информационных событий, поток вспыхивающих персон и культурных кодов.

Вот почему бричка и автомобиль существуют для него не оппозициями, но частью всеразрастающейся общественной реальности, которая поставляет ему поводы для переживаний и метаморфоз. И именно поэтому человек сегодня столь активно жонглирует идентичностями; примеряет какие-то маски, символы и образы из разных времен и контекстов; часто меняет занятия, взгляды, привычки.

Недавно я увидел характерный постер. Парочка тинэйджеров из 1960-х размышляет о том, как будут выглядеть люди будущего. «Это, наверное, будет что-то фантастическое», – думают они, одетые, как каждый второй хипстер из современного Уилльямсбурга.

И это, с одной стороны, иронично, а с другой – не столько о современности, сколько о модернизме. Похоже, он так и не понял, что время, где люди могут бродить по мегаполисам в одеждах средневековых баронов и тыцать гусиным пером в экраны смартфонов – это и есть настоящее будущее.